–Послушай, – он тягуче пересек комнату по диагонали, потоптался в углу, но так ничего больше и не сказал. Она напряженно вжалась в спинку дивана. –Послушай, – он снова заговорил, на этот раз с какой-то решимостью отчаянья. – Я готов сказать все, что ты хочешь от меня услышать. Она возмущенно вскинула на него ресницы: –Ты шутишь? Или, действительно, делаешь мне одолжение? По-моему, ты забываешь, что ты – свободный человек в свободной стране, ты мне ничего не должен и можешь делать все, что захочешь в рамках конституции своей страны. Если тебе неприятно мое общество, ты можешь встать и уйти, впрочем, так же, как и я. Молчание зазвенело отчуждением. Она продолжила, смягчив тон: –Но если мы оба сидим и не уходим, значит, нас что-то держит. Может, попытаемся разобраться что? И если это стоит того, то сохранить и развить? Он двинулся с места и встал у окна против света так, что она не могла видеть выражение его лица. –Ты для меня – темное пятно. В тебе так много мне непонятного, каких-то непознанных темных зон. Но я отчетливо вижу, что все женщины, которые у тебя были, никаких отношений не строили, а только трахались с тобой, и всех это устраивало, в первую очередь, тебя. Потому что ты не привык брать на себя ответственность ни за ситуацию, ни за свои чувства. Думаешь, все сложится стихийно, само собой. –А что значит брать ответственность? –темное пятно на фоне окна сгруппировалось и уменьшилось. –Ответственность можно брать на себя по-разному, а вот безответственность всегда одинакова, типа: строй со мной отношения, а я посмотрю как это у тебя получится, но я палец о палец не ударю, потому что мне так удобно, и я так привык. Темное пятно зияло неподвижностью. –Ты пойми, если я генерирую какую-то эмоцию, то мне нужна на нее реакция, любая. Для меня отсутствие ответа – ответ и достаточно красноречивый. Ее взгляд упал на стол, где стояла принесенная ею в подарок ему свечка в виде двух обнимающихся щенков. Она еще раз повернулась в сторону безмолвствующего окна, поднялась, утопила в своей руке свечку и, выходя, бросила ее в мусорку у двери. Когда затих щемящий звук захлопнувшейся двери, он повалился на диван. И только тут из него полилось то, что он хотел и не мог сказать ей – неуклюженежные слова, впервые в жизни выталкиваемые мужским заиндевелым горлом. Он провел рукой по лицу и почувствовал привкус соли. Он не помнил, сколько так лежал. Не хотелось ни есть, ни пить, ни спать. Впервые за долгие годы появилось нестерпимое желание закурить. Он бросился в кухню в безнадежных поисках забытого друзьями курева. Все же нашел в скомканной пачке одну сломанную сигарету и жадно затянулся ее половинкой. Он курил и стряхивал пепел на сломанную свечку в виде двух обнимающихся щенков...
Хельсинки, 2006