Я мечтала хотя бы раз в жизни «родиться» в Париже. И вот благодаря «сумасшедшим дням» в «Стокмане» покупаю недорогой билет и лечу туда в свой день рождения на три дня. Вау! Встречает аэропорт «Шарль де Голль». До какой же степени надо растеряться от самого факта прибытия, наконец, в страну своей мечты, что тут же потерять самую ценную и дорогую вещь – карту Парижа с подробными пояснениями на русском языке, которая куплена по крайней мере два месяца назад в Петербурге! Расстроенные спускаемся в парижскую подземку. Француз-араб с непривычной для насартикуляцией подробно объясняет, чем отличается РЭР от метро и как нам лучше добраться до нужной станции. Вежливо слушаем непрерывный поток его речи, пока не замечаем, что его объяснения носят циклический характер и, кажется, пошли уже на третий круг. Тогда, торопливо попрощавшись, прыгаем в подъехавший поезд. Он улыбается нам через стекло и продолжает что-то говорить одними губами. Я показываю ему поднятый вверх большой палец. Похоже, он не знает, как истолковать этот жест, но, видя мою улыбку, продолжает улыбаться… Всего три дня! Париж рассыпается на мозаику отдельных впечатлений: встречи, мини-диалоги и пантомимы на улице; манящий туман высот, завораживающая стойкость цветов на клумбах перед собором Нотр-Дам, подвижность свинцового цвета Сены, густой запах духов и ветра на Елисейских полях (мне кажется, что даже ветер там пахнет), воздушные гирлянды солнечных бликов между водой и листвой Тюильри. Тюильри... Магия местных названий завораживает, их хочется произносить только по-французски, чтобы на губах запомнился вкус. Схема общения с французами складывается сразу же: –Бонжур, месье/мадам. Улыбка. Вопрос на английском, при необходимости – дополнение по-русски. (К концу мы уже полностью объяснялись на смеси английского с русским.) –Мерси боку. Улыбка. Пожилой господин у метро на словосочетание «музей Д’Oрсе», произнесенное с вопросительной интонацией, уверенно показывает тросточкой направление. Как бывший железнодорожник, испытываю слабость к уюту вокзальной обстановки, а уж увидеть музей, устроенный в здании вокзала, – лучший подарок мне на день рождения. Атрибут любого вокзала – огромные настенные часы – отстукивают свой ритм с прошлого века и придают домашне-дорожный вид всей обстановке, благодаря которой, наверное, мне так запоминается этот музей. Здесь демократично. Есть путеводители даже на русском языке. Эх, если бы еще и таблички у экспонатов хотя бы по-английски. В следующий раз надо лететь в Лондон... Брожу по музею… И делаю несколько маленьких и удивительных открытий: невозможно-беспечное сочетание яркого в невиданных мною ранее пастелях Одилона Рэдона; случайно найденная трогательная картина «японствующего наби» Пьера Боннара «Ребенок с ведерком», где маленький дитя-старец серьезно и сосредоточенно играет в куличики; редкое произведение Камиллы Клодель, которая осталась в памяти современников не столько талантливым скульптором, сколько просто женщиной – возлюбленной гениального Родена… Заходим в симпатичную кафешку. Вдоль длинного дивана плотно прижатые друг к другу миниатюрные столики на двоих: один садится на диван, второй – визави на стул. Нам тут же объясняют, что не надо класть на диван свои вещи, широко расставлять локти и почему-то трогать и перемещать положенные на стол салфетки. Это удивляет и напрягает, так как много наслышаны о раскрепощенности французов. Постепенно приходим в себя. Выпив шампанского, окончательно расслабляемся и в конце концов комкаем салфетки, просто не найдя ничего, обо что еще можно вытереть руки. Уходим, не оставив чаевых. А вот и Лувр. На русском ничего. Обидно. Вон перед нами две японки получили путеводители на родном языке. Чем мы хуже? А, может, это китаянки? Тогда не так обидно –их все-таки больше, чем нас. Лувр – это, конечно, в первую очередь, шедевры, у которых надо «отметиться». Больше всего поражает готовая сорваться с постамента и взлететь Женщина-Победа. Вокруг нее полно расположившихся прямо на полу рисующих детей разного цвета кожи. В кафе музея русскоговорящий официант – мальчик-грузин. –Бонжур,ее тоже не отвергает. мсье! Could You please … (заминка). –Не мучайтесь. Я слышал, как вы гово- рили между собой по-русски. Заказывайте! –Тогда нам один чай и две кружки. И он, не переспрашивая, приносит именно то, что просим, чего уж наверняка не сделал бы ни один француз-официант. О, ля-ля! Это отдельная тема. Не хочется выглядеть меркантильной, но дополнительный пакетик чая, положенный в чайник (а именно так выглядит исполненный заказ «два чая»), стоит 4 евро, и на все наши попытки доказать, что нам достаточно одного пакетика, нам каждый раз объясняют, что тогда и чашка нам положена одна. Моя попутчица-россиянка, которую я безуспешно обучала улыбаться у прилавков финских магазинов, в Париже вздыхает с облегчением: здесь не надо притворяться, стараясь казаться дружелюбной – если вам к лицу угрюмость, можете оставаться самим собой. Лично мне слегка натянутые улыбки финских продавцов намного симпатичнее искреннего хамства фрацузских гарсонов. В целом французы кажутся мне забавными, лояльными и коммуникабельными. Главное, всегда отвечают. Хоть что-нибудь... –Бонжур, мсье! Где Нотр Дам? В ответ – невнятное бормотание по- французски. –Не знаете? Странно. Мерси боку… –Бонжур, мадемуaзель! Where is Notr Dam? –This way. –Are You sure? Пауза. –Of course! Меня тянут за рукав: «Пошли, он в другой стороне, вон там, уже виден...» Обращаемся к французской парочке, стучим себя в грудь и показываем на арку: туда, мол, как пройти? Парень сразу понимает, о чем его спрашивают, и, пооглядывавшись по сторонам, изображает указательным и средним пальцами бегущего человечка: ничего, что нет светофора и машины идут сплошным потоком, можно, оглянувшись, перебежать дорогу. Спасибо, конечно, месье, но такой экстрим не для нас – мы из Финляндии! У подножия Эйфелевой башни охранник обращается к нам по-французски. Отвечаю по-русски, чтобы не молчать: –Хотим на башню. И вдруг он произносит с ужасным ак- центом, но по-русски (!): –Только на лифте, а не пешком! Ого, а говорили, французы даже по-английски отвечают неохотно. Но это, видимо, была единственная фраза на русском языке в его запасе. Потом он только машет рукой в сторону касс. Однако все равно приятно. На третий день мы так устаем от ходьбы по музеям и замерзаем от гуляния по городу, что хочется только купить чего-нибудь съестного и горячительного. Невозможно уже разлепить губы, чтобы что-то спросить на иностранном языке, и мы просто упрямо бредем вперед в надежде обнаружить хоть какой-то продуктовый магазин. (Потом уже узнаем, что все крупные универмаги вынесены за черту города, чтобы не создавать конкуренцию мелкой торговле). Наконец, нам попадается съестная лавка, но в ней, увы, только фрукты и овощи, на которые даже смотреть холодно. Понурые выходим на улицу, где пожилой француз грузит ящики с фруктами. Наверное, такое бывает только от безысходности. Я нахожу в себе силы для улыбки и говорю ему по-русски: –Месье, мы очень устали и замерзли. Вы не знаете, где здесь можно купить немного еды и коньяк? При слове «коньяк» француз заметно оживляется и с вопросительным жестом опрокидывает в рот воображаемую рюмку. Мы радостно киваем. –О-о-о! – и француз произносит умеренно лаконичную фразу, из которой можно выпарить слово «супермаршэ». –Уи, уи, супермаркет, супермаршэ! Если бы у нас были хвосты, мы, наверное, завиляли бы ими от восторга. Осознав свою значимость, месье распрямляется, театрально показывает рукой прямо, потом два пальца и направо, что тут же истолковывается нами как второй поворот направо. Потом он еще раз выразительно опрокидывает в рот воображаемую рюмку. Мы готовы его расцеловать, но все-таки обходимся без этого, хотя наши стремительно удаляющиеся в направлении «супермаршэ» спины долго делают ему книксены в знак благодарности. Три дня – слишком мало для такого города, как Париж, и для такой страны, как Франция. Недостаточно впечатлений для глубоких раздумий об особенностях нации и судьбе страны. Хотя именно благодаря этому путешествию я, кажется, понимаю, что моя душа не может вот так безоговорочно и сразу принять страну с культом светской жизни. Хотя огульно ее тоже не отвергает. Нужны еще встречи.
Париж остается во мне изысканным ароматом безупречного «Бужоле» и горьковатым привкусом жареных каштанов. А таких дорогих и таких вкусных шоколадных конфет, как во Франции, я вообще нигде не ела. В аэропорту после покупок в «дьютике» даже проковыряла дырочку в запаянном пакете, чтобы поскорее извлечь одну конфетку. Домой мы везем диски – в подарок знакомым и друзьям. Ценители классики попросили нас ку-
пить произведения исполнителя по фамилии Jarussky. Говорят, какой-то из его предков во время эмиграции из России на вопрос французского таможенника, кто он, ответил: «Я – русский». Таможенник записал в графе «фамилия»: «Jarus- sky». Так она и передается новым поколениям в этой семье. Остается еще одно воспоминание: как в парижском ресторане, когда заказывали улиток с петрушкой, я вдруг узнала, что французское «персиль» и финское «персилья» означает одно и то же. Вот в этой-то гастрономически уникальной точке сознания и сошлись наконец для меня две страны, такие разные и по-своему непонятные. Се ля ви!
P.S. Меня все спрашивают, что это за статуя, в которую я заползла, как в ракушку. Честно говоря, не знаю. Помню только, что она встретилась где-то на пути от церкви Святой Женевьевы к ресторану «Месье Крюшон», и таким притягательным было умиротворение этого изваяния, что сразу захотелось сфотографироваться в его объятиях.
Париж – Хельсинки, 2007