Семь лет спустя выбираюсь в Старый город, тенью крадусь вдоль стены, чуть ли не кожей ощущая ее шероховатость, и натыкаюсь на него. Сухарьков. Я даже поскользнулся от неожиданности. Всплеснул руками в воздухе. Клоуном затопал на льду, будто танцуя. Он глянул на меня, так скользящего. Сразу узнал, поймал за локоть, улыбнулся мягкой таинственной улыбкой. Я тоже улыбнулся, или скорей – усмехнулся, над своей неуклюжестью, прежде всего. Радости, от того что его встретил, я не испытывал никакой. Сухарьков вел под руку какую-то девушку. Была она так бесцветна, что присутствия ее не ощущалось вообще (как будто он только воображал, что идет с девушкой, или думал о какой-то девушке). Было заметно, что, как всегда, он испытывал смешанные чувства относительно своей спутницы. Напрасно: они так гармонировали. Она была тоже вся высохшая, как и он сгорбленная, замедленная, непривлекательная. Одета в какие-то странные тряпки, вполне однородные тому пальто, в котором был сам
Сухарьков. Он всегда одевался как-то ни- как, что и сказать нечего. Она тоже была укутана во все такое и выглядела, точно бревно, а не человек. У меня возникла мысль, что они только что вышли из одного
секонд-хенда, где и оделись. Вместе они смотрелись, скорее, как родственники, нежели супруги. Шли они так мрачно, словно возвращались с похорон. Но это впечатление могло быть навеяно тем, что они шли вверх по очень крутой улице. Первым делом он мне сказал, что теперь работает в полиции. Не без гордости так, с важностью. С еще большим достоинством: судился с Макдональдсом. Так сказал, будто с самим хозяином судился. Сказал, что отсудил кусочек. Масленая улыбочка довольства, в голосе мелькнула нотка торжества.
От этого мне стало еще неприятней. Я даже внутренне содрогнулся. Надо было пройти мимо, или пожать руку и пойти дальше, – но у меня совершенно не было сил противостоять инерции…
…Сухарькова я знаю чуть ли не с детства. Он был приятелем одного моего знакомого, который играл в кукольном театре. Они вместе ходили в «Сакала сентер», на какие- то лекции по журналистике, политологии, еще чему-то. Они уже с детства читали газеты, подчеркивая какие-то умные фразы, ходили в кружок журналистики, где потом разбирали «трудные» места из того, что они подчеркнули. Мой приятель говорил, что они уже не могут что-либо читать без ка-
рандаша, они все подчеркивают. Он говорил, что чем больше подчеркнуто, тем зорче ты становишься. Я этого не понял. Я понял, что мне не о чем с ними говорить. Читать я газет не хотел. Ни тем более подчеркивать в них что-то. Я бы не подчеркнул ни одной фразы, ни слова в наших газетах. Наши таллиннские газеты для меня суще-
ствовали только чтобы клеить на стены или жечь в печке. Но даже это распределялось только между мной и матерью. Мать клеила их на стены. В печке газеты жег я. Отец к ним не притрагивался вообще. Только когда вытирал масляные руки. Однажды я встретил Сухарькова в военкомате. Он сказал, что ничего не боится, потому что уже все необходимые справки собрал. Я спросил, про какие справки он говорит. «Как это «какие»? – презрительно фыркнул он. – По непригодности, конечно!» Именно тогда я и услышал в первый раз про какую-то наследственную болезнь Сухарькова. Потом мы с ним учились в одном институте. Там он получил прозвище «похоронный агент». Да было в нем что-то такое, он бы запросто мог, запросто… Сухарьков зачерствел, так и не созрев. Он так и продолжает оставаться тем же утверждающимся, уже слегка озлобленным (снова не по годам) молодым человеком. Он и теперь был комичен, как раньше, только
мне было грустно. Мне уже не хотелось с ним говорить. Но он настаивал. Ему хотелось услышать, что я думаю, как мне показался город, что мне бросилось в глаза. Я подумал, что в нем до сих пор не умер журналист, только теперь он задавал вопросы с ноткой требовательности, которая могла развиться в органах. Он так напирал, что мне пришлось ответить, я сказал, что так и не рассмотрел город. В центр выбрался только раз. Просто ноги не шли. Там такое строительство замутили, прямо около Виру, перегородили улицы, щитами обставили, ленты натянули, пыль столбом, мужики матерятся, грохот. Мать еще об этом писала. Я тоже видел мельком. Хватило и этого. Она давно писала, еще когда я в Дании жил в хиппанской деревне, писала, что начали что-то строить. Я просто не мог себе представить такого размаха. И потом, она писала, что строили банк. Оказалось – отель. И такой, чтоб вместил всех туристов со всей
Скандинавии. Кто-то в газете пошутил, что «Метрополь» (так назовут отель) загородит солнце, и Таллинн теперь будет все время в тени. Это шутка, но в ней есть какой-то аллегорический смысл. Тем более что шутник был известный литературный критик (плохой, но с претензиями, – да и шутка-то никудышная). Отель обязались закончить к весне. Это затянется до осени. Что-то писали про необычность постройки. По
радио слышал фразу «это, конечно, смелое архитектурное решение, и вызов всему нашему стилю и укладу», но укладу чего, не расслышал. «Хилтон», – сказал Сухарьков, сворачивая и разворачивая салфетку, – «слыхал?» «Ну? Я слышал, Метрополь…» «Да, так будет называться сам отель, но будет он под «Хилтоном». Это будет самым высоким зданием в Европе. Когда-то мы были рекордсменами. Знаешь, церковь Олевисте была самой высокой точкой в Европе до четырнадцатого века! Теперь мы отвоюем свою вершину, – смеется. – Вернее, они отвоюют… Это будет отель. Весь из стекла. Тысяча три сотни окон с каждой стороны!
Сто сорок восемь этажей! Лучший «Хилтон» в Европе!» «Ого! И зачем в таком маленьком городишке такой здоровенный отель?» «Ты что, не знаешь статистики? Ты не знаешь, сколько туристов приезжает к нам
каждый год?» «Нет». «Тогда не удивительно. Каждый год в Таллинн приезжает около трех миллионов туристов! Три миллиона!» «Ого», – сказал я равнодушно, представив те же три миллиона паломников, купающихся в Ганге. «Вот поэтому нужен такой отель». «Угу…» «Хочешь поработать на старика Хилтона?» «В смысле?.. Отель строить?»
«Ты разве строитель?» – насмешливо скорчился Сухарьков. «Ну, в Дании я занимался реставрацией замка…» «М-да, – с сомнением вздохнул он. – Не знаю, это как-то не вяжется. Есть центр бронирования. Набирают людей с языками. Вот это как раз для тебя. Ты их столько знаешь…»
«Я б не сказал, что я знаю даже один…» «Это ты брось. Там достаточно знать так, более-менее, и нужны всякие такие, диковинные языки, вроде скандинавских, и английский в придачу. Ты же говоришь, что
хотел бы поработать. Вот, попробуй, – достает из кармана рекламный листок. – Они их прямо на улице раздают. Мне девчонка на картинке понравилась и само мышление». «В смысле?» – не понял я, разглядывая
картинку: симпатичная девушка на весь листок разинула рот, высунула синий язык, выкрашенный желтым крестом, я даже не сразу сообразил, что это у нее шведский флаг нарисован на языке. Надпись: «знаете
язык – начните зарабатывать им деньги!» Боже, чем у него карманы набиты! «Интересно, не правда ли? Надо иметь воображение. Это похлеще рекламки сигарет «Парламент» с Гребенщиковым у Пелевина, помнишь?» «Нет, я не читал Пелевина. Мне все суют, почитай-почитай, а мне что-то лень читать вообще…» «Напрасно, мог бы и почитать. Интересная литература. Современная. А современное воображение…»
«Да, несомненно. На этой рекламке именно современное воображение. Очень поскандинавски. У них там масса такого типа реклам». «Да?»
«Да, например, кроссовок со срезанной подошвой, а вместо подошвы – сырое мясо, и написано «fedt!», что означает «жирно», а «жирно» по-датски означает «круто»…» «Ага… Ну так попробуй, позвони им
туда, отправь CV на этот адрес. Будешь бронировать номера. Сидишь себе, звонки принимаешь, делаешь бронь в компьютере, все дела…»
Однажды он мне уже помог с работой. Никогда не забуду. В этот раз тоже сослужил службу. Сам он бредил своим делом. Постоянно бубнил, что есть много идей, надо бы только взяться. Сперва за что-то одно,
потом за одним потянется другое, третье, и так далее. Сказал, что можно было бы заняться отправкой людей в Скандинавию,
трудоустройство, а можно было бы и сводничеством заняться. Знакомить людей. Было тошно слушать. Принесли. Взялся за салфетку, ножичек, начал возить вилочкой в тарелке. Сама аккуратность и разборчивость. «Ты знаешь, – говорит он мне, – что котлета по-киевски была тайным советским оружием против иностранных послов?..» «Нет, – говорю, – первый раз слышу…» «Мн…да-да, она же с маслом внутри…
Вот представь, что какой-нибудь американец режет ее неосторожно, а она брызжет изнутри ему на пиджак от Пьера Кардена, – смеется. – Очень вкусно, очень… А что у них своего есть?» «А «они» – это…»
«Ну, разумеется… Да ничем, кроме кильки да мульгекапсад, они гордиться не могут…» «Да?» «Хочешь, анекдот расскажу по этому по-
воду? Говорят, на самом деле было, в брежневские времена еще. Когда такие гастрономические встречи были во вкусе, – смеется. – Я, конечно, понимаю, что нас могут слушать, – бросает взгляд на мобильник
как-то странно и вдруг выключает его, – выключи свой тоже!» Я так и быть выключил. Надо ж подыграть. Господи, что он из себя строит! Кому нужно прослушивать его телефон! «Так вот, – продолжает, успокоившись, – говорят, японскому послу принесли три блюда, чтоб оценил. Ну, ест он там, допустим, ту же котлету по-киевски да на-
хваливает. Потом борщ принесли, ест и просит добавки. А вот приносят мульгикапсад, он так посмотрел и с брезгливым видом говорит: «а это уже кто-то ел…» «Кстати, – вытирая губы салфеткой, – вот еще один анекдот… Ты, как филолог, должен оценить и прийти в восторг от изящности конструкции. Сидят три вороны на ветке дуба – Эстония, Латвия и Литва, – уже смешно, да?.. Превращение басни в анекдот, да? Это как «Улисс» Джойса, я тебе говорю. Это только начало. Слушай дальше! У каждой во рту по куску сыра, – представляешь, да? Вот приходит лиса, начинает кружить под дубом да ворон нахваливать, в конце концов, говорит: «в ЕС хотите?» Те, дуры, как каркнут – «даааа!!!» Сам понимаешь, сыры-то да попадали… Нет, подожди смеяться…» Я и не собирался. «Это еще не все, нет, не все! Через час, подумав, ворона-Эстония говорит: «а что бы изменилось, если б мы сказали «нет»?» Понимаешь?! – торжественно поднимает он указательный палец. – Понимаешь? «Что бы изменилось, если б мы сказали «нет!»?» «Понимаю, потрясающий анекдот…» «Я сам придумал…» «???» «Да-да. Я не хвалюсь. Я просто так говорю, что тоже учился, что-то могу. Кто-то романы пишет. Кто-то диссертации. Кто-то гениальную эссеистику, как наш Паша. Да, я читаю его статьи, захожу на его сайт. Бывает, такое прочтешь, ух! Я читаю все, на что он там ссылается, я стараюсь не отставать… Но эта работа меня изматывает, у меня сил нет, валюсь с ног! Причем, самое досадное, ведь никакой перспективы для
личностного роста, для развития! Я не о полиции говорю. У меня перфектный эстонский, синий паспорт, я пишу лучше некоторых моих эстонских коллег, все-таки филолог… В смысле по-эстонски пишу, понимаешь?.. Но я не иду в рост по служебной лестнице и никогда не пойду, а вот он, с ошибками пишущий, но эстонец, он пойдет. И так повсюду в этой стране… Ведь такого маразма не было при Советах…»
«Зато другого маразма хватало…» «Да, конечно, всякое было, лагеря и травля и так далее, чего, слава богу, в Эстонии нет и – дай бог – не будет, но вот этот идиотизм есть. Я прихожу в комиссию… Я там в
кое-какой комиссии… Ну и смотрю в списки присутствующих, членов комиссии. Ну и вижу, что я – единственный русский! Я и горд, что как бы пробился, но и обидно как-то, потому что нас – нет, нас – нет! Все это движется и существует, все правительство, сама система существует без нас! Мы убираем мусор, мы кладем кирпич и месим цемент. Мы строим дачи для них, протираем столики для них, чистим им ботинки. Мы торгуем на рынке, ремонтируем их машины, протираем стулья под их задами и подтираем им зады тоже – мы! Надо признаться, что лучшие люди давно уехали или были просто убраны в ящики…» «Какие ящики, гробы что ли?!» «Боже упаси! – отмахивается он. – Номенклатурные ящики, архивы! Скажешь тоже, гробы… И я, если честно, приятно удивлен, глядя на то, как поднимается «Радиссон» и
«Юхиспанк» над «Олимпией» и «Виру». Словно новое время торжествует над старым. Мне нравится «Терминал» и «отель Таллинк». Мне нравятся «Меритон хотелс», «Скандики» и прочая дребедень. Мне нравится этот город все больше и больше. Мне нравятся эти бары и рестораны, в которые я почти не хожу. Мне нравится эстонец, сегодняшний эстонец… Он выглядит стильно. Он говорит по-английски и на других
языках. Сегодняшний эстонец сидит с вай-фай и деловито щелкает по клавишам. Он очень похож на скандинава, сегодняшний эстонец, как хамелеон, успешно норманизируется, он – северобалтийский европеец,
нацеленный всеми своими локаторами на Скандинавию, а не то, что было раньше…» «А что было раньше?» «Был чухонец! Замордованный чухонец! Это то, что из эстонца сделали Советы. Да, наши чухонцы за пятнадцать лет построили хорошее государство. Они не провалились, как пророчили многие обиженные русские, говорили, что эстонцы не учат русский, но и хороших учителей английского у них нет… Чепуха! Они лопочут и по-русски и по-английски, и куча гимназий, и колледжей, и языковых школ, все это функционирует, машина едет, уже въехали в ЕС, магазины ломятся, растут как грибы и все это без нас, заметь, на собственных дрожжах! Честно скажу, я снимаю перед ними
шляпу. Я даже снимаю штаны. Но все равно они не изжили этот идиотизм… Моя коллега, русская девушка, которая превосходно
говорит по-эстонски, даже неплохо пишет, шесть раз ходила сдавать на категорию, надо набрать шестьдесят баллов, ей дают пятьдесят семь или пятьдесят девять, вот так! С нами так поступают во всем! Мы никогда не войдем в элиту! Мы не вольемся в их круг, как бы хорошо мы ни говорили на их языке! Мы всегда будем вторым сортом по одному только национальному признаку. Никакой дискриминации. Простое игнорирование. Вон они, беззаботные, сидят, пьют свои коктейли, что-то празднуют, а мы судачим о делах наших скорбных,
мы – чужие на этом празднике жизни…» Уж ты точно! На любом празднике! В любом доме нежданный гость! Сказал бы он мне, где он не чужой! Кому и где он нужен, хотел бы я знать! Он не смотрел мне в глаза, у него странная привычка не смотреть в глаза, – это было замечено еще в студенческие годы. Он просто избегает контакта, поэтому мне не понадобилось доставать платок, чтобы стереть им с лица улыбку. Он сказал, что у него есть девушка, та, которую я видел. Она много лет жила в Штатах, а потом в Англии, то есть в Уэльсе.
Она там жила в маленькой деревушке, воспитывала детей (au pair – понял я). Она сказала ему очень интересную вещь: «нас нигде не ждут». Я с этим тут же согласился. Быстро кивнул. И даже искренне был с ним
согласен: такого дурака точно нигде не ждут. Меня – да, ждут, в разных местах. И даже многие, а вот его, кретина, нет, и вряд ли когда-нибудь будут. Но я кивнул. Ему это важно. Развивает тему. Уже в раж входит.
Он, видите ли, хочет выбраться отсюда, ему надо куда-то ехать. Опомнился. Где он был десять лет назад? Почему сейчас? Но не может. Так-так. Без знания английского это бессмысленно. А в курсы он не верит. Он верит в самообразование. Вот как. Он – консерватор. Ну-ну. Его перфектный эстонский никому не нужен в Европе. Само собой. Он
нигде не нужен, кроме Эстонии. Но даже здесь, вопреки всей этой культурной программе, он будет вымирать, потому что с вступлением в ЕС произойдет наплыв иностранцев. Они уже бегают и воровато пе-
реглядываются на наших улицах, что-то затевают. Если есть один курд, значит, где-то скрывается десять других. Если приехал один сомалиец, значит скоро приедут все его десять жен с детьми и все их родственники. Если открылся один кебаб, значит, скоро будет дюжина, и так далее. «Мы скоро взвоем, как твои датчане, – сказал он, впервые заглянув в глаза, но тут же прикрыл их своими жабьими веками. –
Эстонцы к этому не готовы. А что если приедут чеченцы? Вообрази только! Это же семьи, круговая порука, теневой бизнес! И если я хочу продолжать работать в органах, мне не улыбается работать счеченцами,
расследовать их дела…» Кто тебя, дурака, подпустит к таким делам?
«Я думаю ехать куда-нибудь, потому что… Нет, Эстония идеальная страна, со всех сторон ничего такого, все хорошо, все очень хорошо пока что, кроме климата, и – нет перспектив, как я уже сказал, перспектив для личностного роста. И чем дальше, тем хуже! Я, конечно, не обольщаюсь, что они нас полюбят чуть больше, когда увидят чеченцев и сомалийцев. Я просто буду потирать злорадно руки, видя их беспомощность. Ведь они абсолютно не готовы ко всему этому, они не были готовы к демонстрации возле посольства Америки, все мы уже видели, как они тогда облажались. Какие-то девочки метр с кепкой стояли и хлопали своими глазками, а в это время вокруг шла такая буча. Признаюсь, им идет эта форма и так далее, но их ставят на матчи. И ладно там, если приехали киприоты, а если пятьсот ирландских болельщиков приедет, это же погромы по всему городу, сиди и носа не высунь – убьют же! Город во власти вандалов! Они ко всему этому не готовы. А что я могу, что я один могу? Я не хочу жить и трястись. В пенсию я не верю, в Россию ехать тоже не хочу. Там мы меньше всего
нужны. Они нас и так бросили, как кукушат в чужом гнезде. Барахтайся как можешь.
Тут оставаться, гнить заживо в этом болоте, нет! Я себя чувствую, как в клетке! Я разрываюсь на части. Хочу что-то начать делать, но нет стартового капитала. Надо куда-то ехать, но не с пустыми же руками…
Копить бессмысленно… Что-то делать не получается… Я уже задумывался над этим, куда ехать… Ну куда? В Скандинавии твоей
климат не лучше, а то и хуже. Германия – сплошное свинство. Мне бы поближе к Средиземному морю, с моими-то легкими… Да, но в Испании слишком жарко. Во Франции арабы да турки. К тому же, я не
говорю по-французски. Вот подруга моя, она закончила тартуский универ, сразу две специальности. Это у нас с тобой одна специальность в дипломе, а у нее – две: английская филология и эстонская. И ей приходилось учиться на кухарку, работала уборщицей. А это тоже для интеллигентного человека знаешь, да еще с претензиями на интеллектуальность и полет мысли, как у меня… Я же амбициозен! Я хочу свое дело, понимаешь, свое! Может быть, бюро какое- нибудь… А здесь это дело не развито. То есть, опять же, ко мне солидные лица не
будут обращаться, потому что я не эстонец, а копаться в грязном белье новых русских я не хочу. Поэтому я и говорю, что надо куда- то ехать. Только вот, куда…» Вот именно: куда? Куда такому дураку ехать? Куда таким идиотам двигать? Как говорит частенько Вениамин: если не нра-
вится, если недовольны, вот Россия большая, всем идиотам места хватит, поезжайте! И правильно говорит. Что не поехали? Им, видите ли, лазурные пески подавай! Да кто ты такой, чтоб тебе лазурный песок стелить под твои астматические легкие! Такое чмо даже горсти лазурного песка на могилу брошенной не заслуживает! Такое чмо в
сугробе валять, да собачьим дерьмом кормить! Такое чмо живет в однокомнатной с грудой старых газет – раритет! – и пусть радуется, что живет. Пусть радуется. Это еще то чмо. Он же выселениями занимался.
Выселял людей, должников, сука. Такие вот сухарьковы все ииспортили.
Потому что, может быть, все было бы не так ужасно, а как-нибудь цивильно, по-человечески, никакого бродяжничества, слез, истерик, слюней, мочи, обмороков, никаких трагедий, всего такого, с надрывом. Может, сама программа принудительного выселения была бы пересмотрена, если б не нашлись такие сухарьковы, исполнители,
которые и воплотили этот гнусный проект в действие. Я помню, как в те дни, когда у нашего дома появился хозяин, а мы с матерью потеряли работу, я шатался по городу, обдолбанный, и он буквально зацепил
меня за локоть, затянул в кафе, начал зомбировать своими разговорами. Сперва предложил работу в Макдональдсе, действовал как профессиональный агент по трудоустройству. Так разрекламировал, что дай бог. Сам он там уже менеджером был. Пообещал и мне скорейший карьерный рост. Угостил булочкой с кофе, одолжил немного (и на том спасибо), зазвал меня к себе и показал фильм, снятый каким-то любителем. Не знаю, как я уступил и пошел на это. В те дни меня легко можно было затянуть куда угодно, в самый глубокий омут. Что собственно и случилось… Я был так мягко под кайфом, мне было как-то все равно. Теперь думаю, что даже хорошо, что пошел и все это посмотрел. Фильм тот был о том, как это выселение происходит, с самим Сухарьковым в главной роли. Какое дерьмо! Не знаю, зачем это делалось, может, это было своеобразное методическое пособие или показательное выступление; это была огромная кассета, в том смысле, что часа на три фильм, семей тридцать! И в каждом эпизоде – он! И всё снято детально, шаг за шагом, с документами, с зачитыванием, с росписями, всё! Фильм о том, как идет выселение. Феноменально! Когда он мне это крутил, я видел какое-то сладострастие у него в глазах, этакий Швондер, упивающийся собственной властью. Гадкий и ужасный
человек. Но так как я сам был на грани выселения, то воспринял этот показ как некую профилактическую процедуру, внушение, так сказать, обучение. Ну и предупреждение, подготовка. Я тут же согласился
работать у него в Макдональдсе, чтобы с первой же получки выплатить долг, который у нас с матерью накопился за квартиру.
Но это не помогло. Да и не важно все это теперь. Мы быстро ушли из кафе. Дождя больше не было. В воздухе повисла какая-то хмарь.
У него были какие-то жуткие планы, которыми ему необходимо было с кем-нибудь поделиться. Я как знаток языков мог бы ему пригодиться. Например, переводы. С норвежского на эстонский. Я бы с норвежского сперва на русский, а уж он-то потом на безупречный эстонский. Деньги пополам. Или опять же трудоустройство. Он бы тут набирал дураков, там строителей, сантехников, а я бы там, в Норвегии уже находил,
кому их сплавить. Деньги пополам, разумеется. Так, мы с ним двигались по Старому городу, он выдвигал свои планы, будто двигал фигуры по невидимой доске, а я молча выслушивал. Тогда я был не в том положе-
нии, чтобы разрушить эти его воздушные замки одним плевком. Приходилось выслушивать. Я даже краешком сердца доверился,
соблазнился, поверил, уголком мозга призадумался: может и правда?..
«У меня есть идеи, – говорил он, – к тому же я скоро перехожу в другой отдел. Буду работать двое через двое, у меня появится больше свободного времени. Да и меньше рутины будет в моей жизни. Скуки не будет точно, так как я перехожу в дактилоскопический отдел. Буду выезжать на места преступлений, снимать отпечатки пальцев с предметов и пальцев жертв. Это на полгода, правда, так как там баба одна, которая всем этим занималась до этого, в декретный идет. Но может и останусь, как знать. Да не это главное. Главное, что я смогу заниматься каким-нибудь бизнесом в свободное время». Тут он рассказал про какую-то тамбовскую бабку, которая изобрела однора-
зовые шлепанцы в баню. Сама шила и продавала. А потом патент получила. Теперь другие шьют, продают, а она сидит на печи да чаи гоняет! «А у нас в банях такое прокатило бы, как ты думаешь?» Я сказал, что не знаю. Он спросил, сколько бы я дал за шлепанцы. Я сказал, что не хожу и никогда не пойду в баню, у меня повышенное давление. «Ага, и у тебя со здоровьем неважнецки… – Зашел с другой стороны: – Вот ты бывал всюду, в отелях тоже. Ты там видел одноразовые халаты?.. Говорят, там такие есть…» Я сказал, что не видал. В таких отелях я не
был. Он снова повторил, чтобы я не забыл позвонить в Хилтон или отправить си-ви. Спросил, как у меня с компьютером, есть ли у меня интернет. Я зачем-то брякнул, что у меня есть компьютер, но интернета нету, так как у нас маленький домик, да в таком районе, где одни старики и бомжи живут в руинах. Туда никто не потянет. У нас и телефон-то через день работает. Скоро сами как бомжи по сараям разбредемся. Да уже нет особой разницы, что в сарае, что в таком доме как у нас. Но компьютер у меня есть – и зачем-то я сказал, что пишу на нем. Он стал интересоваться. Я сказал, что пишу всякие истории, которые со мной там приключались. Он зацепился за это. С важным
видом и каким-то не свойственным ему жаром заговорил о том, что у него есть очень много знакомых, которые уже не один сборник выпустили. Он, оказывается, частый гость в доме какого-то Мусоргс-
кого. «Это потомственный аристократ, – торжественно объявил он, и добавил, что чуть ли не местный меценат: – На нем тут все держится». Я не стал спрашивать, что именно на нем держится. Да это и не имело
значения. Раз уж такая комедия закрутилась, зачем уточнять. Надо крутить кино дальше! Сейчас пойдет такая потеха, только в путь! Сухарьков распылялся. Он, оказывается, еще и с самим Палласте чуть ли не шашлыки жарит. А с сыном Кутса часто встречается в автобусе, и тот с удовольствием переходит на русский, говорит о поэзии, как о любимой женщине, а о любимой женщине – как о поэзии. Это было
невыносимо смешно, но я не подавал вида. Меня распирало, грозило прорвать, но я продолжал эту пытку, терпел, не выдавая себя, слушал, глотал каждое слово, копил хохот, которым потом расхохотался в
руинах за Кока-Колой Плаза, а потом еще всю неделю похихикивал, выпуская смешки. Он продолжал. Его-то подружка на самом деле неплохая поэтесса…
«Ага», – сказал я. «Не какая-то Скульская, – высокомерно хмыкнул он, – а настоящий сок. Выпустила недавно книгу, и даже получила деньги. Не ахти какие, но все же. Не это ж главное. Но компьютер приобрела, и все как бы бесплатно». «Ну-ну», – сказал я. «Да-да, – заводился он. – То есть, что я хочу сказать. Есть такой фонд культуры, который в последние годы занимался не литературой, а чем попало. Тем, что спонсировал, например, каких-то лесников. Боролся за сохранение наших филинов, которые, как оказалось, чуть ли не последние в Европе остались. То есть, теперь они – филины, после того, как мы шагнули
в Европу, ну как бы ценность приобрели. То есть, после того как мы стали европейцами, и наши филины тоже стали ценностью общеевропейской важности. Понимаешь? Да, видишь, и филинам как бы на пользу пошло. Так вот она составила проект, нашла рецензентов, то есть людей, которые прочли ее книгу и написали одобрение… А то были мэтры, а не люди с улицы, сам понимаешь… И с этим проектом она пошла в этот фонд и добилась, чтоб ее книгу издали. Ей на это денег дали. Так вот, она книгу издала, принесла, показала документы, что чего стоило, и все равно, даже кое-что осталось на компьютер, который ей, как она повернула, необходим, чтобы продолжать творить на благо нашей страны. Ведь речь-то идет о культурной сокровищнице страны. О пище для душ всех этих спешно облачающихся в заморские ткани и набивающих селянкой и мульгикапсом свои желудки местного происхождения… Не все ж фондам филинов спасать-то! Вот что я хо-
чу сказать. Пора и за культуру браться. Так вот, я обязательно хочу почитать твое. Да, я не критик, не эрудит, и хоть я и учился с вами столько лет и даже получил диплом, я все равно трезво смотрю на вещи и даже с критикой к себе отношусь. Потому как мог бы, да мог бы не только сочинять анекдоты, но что-то еще. Но почему-то пошел по пути наименьшего сопротивления и в результате вот, чем занимаюсь. От меня, естественно, ничего не зависит. Понравится мне или не понравится, это ничего не изменит. Вещь от этого хуже или лучше не станет. Я просто почитаю, и мы дальше решим, стоит это продвигать в виде некоего проекта по тем же рельсам, что и эта девочка, или нет.
Так что возможность есть. В этом направлении можно поработать. Так что приноси, я почитаю…» Да-да, пробубнил я, уже отделяясь, уже
истончаясь, принесу, почитай, говорю, соскальзывая в тень, стараясь исчезнуть из его жизни навсегда.
Таллинн, 2007